Название: Блики во тьме (Обито-centric)
Автор: Sam River
Бета: Suisei
Персонажи: Обито, Какаши, Рин, Минато
Пейринг: Обито/Рин
Рейтинг: PG-13
Жанр: романтика, драма
Дисклеймер: Мир и герои принадлежат Кишимото
Подарок для [J]Iva no Nori[/J]
Размещение: Запрещено!
Саммари: Где неизбежность, где наши ошибки? Каково это: знать, что тебя любят, но не любишь ты?
От автора: Человек, помещенный в абсолютно темную комнату, первые минуты начинает видеть непонятные вспышки, смутные образы и размазанные очертания. Это объясняется тем, что мозг с помощью зрительного нерва восполняет отсутствие привычных световых и визуальных источников информации. И эти фрагменты не несут в себе никакого смыслового значения.




Рин присела рядом с Обито на сложенный в несколько раз темный спальный мешок. Из-за туч, больше похожих на черный дым в ночном небе, приветливо выглянула луна. В тишине стрекотали кузнечики, гулко перешептывались кроны высоких деревьев. Со стороны речки, протекающей совсем рядом, подуло сырым ветром. Зима подбиралась всё ближе, вытесняя любимую осень. Он заметил, что дрожит от ночного холода. То ли из-за случившегося час назад нападения. Сам же Обито был убежден: всё дело в наступающей зиме, только этот Какаши не упустит случая позлорадствовать.
- Всё в порядке, сэнсэй, - солгал Обито, опять машинально.
Минато-сэнсэй молча, с сочувствием глянул на ссутулившегося ученика. Этот жалостливый взор непременно привлечет внимание зануды Какаши. И поэтому поспешил с нелепыми оправданиями:
- Просто голова болит, и в глаза что-то попало.
Приподняв оранжевые очки ко лбу, сильно вытер веки испачканным рукавом куртки. Легче не стало – только хуже. Глаза стало резать, в них словно попала и вправду щепотка соринок. Только бы не заслезились, иначе язвительных комментариев от вечно мрачного товарища не избежать.
- Мог бы перестать жаловаться хотя бы на миссиях, нытик, - хмуро скосившись, безразлично высказал Какаши.
Отчего-то именно эта непричастность и всезнание, превосходящие способности раздражали как ничто на свете. Обито горячо захотелось ответить что-нибудь такое неприятное и обидное, чтобы поставить задиру на место. Не оставаться же перед ним в долгу.
- Эй! А тебя я вообще не спрашиваю… - его ответная речь утихла, не разгоревшись.
Он крепко зажмурился, чтобы гул в голове ушел. В душе надеялся: плотно закроешь глаза до ряби, представишь, что трудностей нет, – и сильные звуки, боль мигрени отступят сами по себе. Но звенело нещадно, и молоточки били, не переставая. Обито совсем забыл о невысказанном.
Какаши презрительно цыкнул, развернувшись, направился к своему спальнику. Расстегнутая молния на спальном мешке, которую этот Какаши, разумеется, намеренно потянул так громко, взвизгнула. Всё делает на зло! В ушах зашумело, а голова мигом потяжелела. Обито склонился, упер локти в колени, стиснув зубы. Всё еще не раскрывая плотно зажмуренных глаз, сжал виски ладонями.
Сэнсэй оставил медленно гореть костер на ночь, подбросил ветки в пламя. Огонь с голодным потрескиванием поглотил сухие куски дерева, притягивая синими руками, с шипением гордо потянулся вверх.
- Ммм, - пробурчал недовольно он.
Звуки вокруг получались резкие и противные, всякие раз вспыхивающая мигрень при напряжении тяжелым колоколом гремела где-то в затылке.
- Обито, всё в порядке? - с волнением глянула Рин, кладя теплую руку ему на плечо.
Подвинувшись ближе, обеспокоенно осмотрела. Всегда было приятно её внимание, и вовсе не так важно, что чаще оно проявлялось в моменты лечения или очередного обрабатывания порезов и ссадин со времен их детства. Забота и бескорыстное беспокойство, которые она проявляла, не могли не радовать. Говоря по правде, иногда хочется прикинуться больным, но он так не поступал. Обито всё же был честным и лукавить, хитрить не умел. Да и Рин, наверно, сразу же раскусит.
- Я в порядке, Рин, - улыбнулся Обито, повторяя фразу в который раз за сегодня.
Когда начались внезапные вспышки боли в голове? Вероятней всего, на какой-либо миссии, которые шли целой чередой. Они давно не видели свою родную деревню. Метались по границе с одного места на другое, прямо как птицы без гнезда. Почти месяц. Почти месяц Обито не видел родителей, не спал в своей комнате, да и просто потерял возможность гулять по знакомым улицам.
- Лучше я побуду рядом с тобой. Мало ли что, - Рин перетащила спальный мешок ближе к Обито. Он удивленно наблюдал за действиями девочки. Она расправила спальник, но забираться в него не спешила.
- Вроде температуры нет, - приложив ладонь ко лбу Обито, задумчиво произнесла.
Она развернула его голову к себе и всмотрелась в зрачки, убрав челку назад. Он забыл, как надо дышать, в горле застрял ком и стучал, как второе сердце. Сейчас ночь, иначе бы точно разглядела заалевшие щеки.
- В чём же дело-то? Скорее бы вернуться в деревню, и там я выясню, в чём причина твоей головной боли, - пока она рассуждала вслух, прикусив по привычке нижнюю губу, Обито не имел представления, куда деть взгляд и руки. Поэтому усердно смотрел на рюкзак, неровный такой, выпуклый у боков, стоящий в общей горе вещей, и сжимал пальцы.
Обветренные щеки обжег жар: Рин осторожно взяла его лицо в свои мягкие и очень теплые ладони. Быструю улыбку, если она и была, ему не удалось разглядеть, ведь Обито тут же вскинул взор в большие и ясные глаза девочки.
Часто появлялась робость и нерешительная застенчивость рядом с ней. Особенно, когда она ненароком обнимала и, задорно смеясь, прислоняла голову к его плечу. Тогда Обито чувствовал огромное превосходство над Какаши: ведь милая, добрая девочка Рин его так не обнимает. И удобнее, приятнее считать, что сама не желает вести себя так с этим высокомерным, а не то, что Какаши не любит подобные сентиментальные нежности.
- Так легче? - настойчивый вопрос вывел из задумчивости.
Обито уловил слабое блеклое свечение. Мысли стали напоминать согретое летом море, вода в нем ярко-голубая. Стало хорошо внутри: там, где от смущения стучало сердце, разместился уют, словно он ступает по берегу того самого моря.
Сэнсэй, смотрящий на них, улыбнулся и сделал вид, что продолжает изучать цвет костра. А сам Обито уже перестал считать, сколько раз красный цвет сменился голубоватым и наоборот.
- Ложись спать, отдохни, - оказывается, голос Рин в тишине – как шелест цветочных лепестков. Вот только что же это за цветы?
Она аккуратно сняла с него оранжевые очки и положила рядом. Взбила его спальник у головы, как пуховую подушку.
- А ты? - сразу поинтересовался он.
- А я буду рядом с тобой. Если опять среди ночи заболит голова, разбуди меня, ладно? - строго попросила она, смешно нахмурив брови и кивнув головой.
Может быть потому, что она девочка, так опекает и заботится о них всех не хуже других взрослых. Да что там взрослые? Они – одна команда: ссорятся или нет, прошли вместе через огонь и воду, научились жить и уживаться друг с другом. Если так разобраться, они ближе, чем родственники и все остальные одноклассники, ведь столько пережили. Вместе.

Обито не спал. Он лежал на боку и смотрел на давно уснувшую Рин, лежащую так близко. Было непривычно так долго разглядывать знакомые черты лица и не отводить смущенно глаза. Смотреть столько, сколько хочется. У неё красивые глаза, очень красивые, такие большие и ясные, как озеро, спрятанное в лесу под летними лучами солнца. Еще у неё такая очаровательная улыбка, что становится мягко и хорошо на сердце. Всё-таки Рин – самая красивая девочка из всех, что знал Обито, самая добрая и хорошая. Когда война закончится, он, наконец, сможет воплотить множество важных планов.
Так тихо и загадочно вокруг стрекочут насекомые.
Она во сне морщит нос, кладя ладошку под голову. Он поневоле мягко улыбается спящей. Непременно скажет Рин, как ему дорога и важна, что он ее очень-очень любит. Когда-нибудь дотронется до щек с фиолетовыми полосками татуировок и поцелует. Снова он улыбается, представляя без приукраски и геройства, как будет смущаться и долго набираться смелости. А ночные звездочки в темном небе такие же яркие.



***
Уметь мечтать – это прекрасно. Обито не жил одними грезами, наоборот: действовал, очень старался ради их исполнения. А мечты помогали четко держаться намеченной цели.
Еще любоваться красотой всего окружающего тоже надо уметь. Его завораживали лепестки сакуры, из-за этого он с нетерпением, так свойственным его живому, пылкому характеру, ждал периода цветения этих деревьев. В деревне объявляют несколько выходных дней подряд ради такого редкого волшебства природы. Все, забыв о проблемах и житейских заботах, посещают парки и сады, чтобы любоваться розовым дождем, такой же розовой землей. Как-то мама взяла с собой посмотреть на цветущие деревья во всей их красе. Он был заворожен увиденным, прекратил бегать и резвиться, пытаясь осторожно поймать хотя бы один лепесток. Яркие и броские цвета, вроде оранжевого, всегда предпочитались больше, но он допустил: природно-спокойные тона тоже пойдут.
- Мама, они такие красивые! - воскликнул Обито, разглядывая в ладони крохотный розовый листик.
В воздухе пахло свежестью и неповторимым ароматом нового, расцветом жизни. Весна.
Мама улыбнулась, погладив сына по волосам.
- Да, Обито, мне тоже они нравятся. Весной это самое долгожданное событие.
Интересно, почему? Поэтому в парке так много людей? Было бы лучше, если бы пришел только он и мама, тогда погуляли бы дольше и спешить домой ведь не надо. Взрослые сидели на расстеленных пледах, ходили просто так и, с виду, чего-то ждали.
- Мам, - подняв руку, дернул маму за широкий рукав кимоно, - мам!
- Хм?
- А почему здесь столько людей и почему все так ждут этого цветения?
- Считается, что свою любовь можно найти в дни цветения сакуры – это будет самое долгое и настоящее чувство.
- Долгое и настоящее, - повторил Обито и приложил палец к губам, подняв голову, смотря на всё так же медленно срывающиеся с веток лепестки. Один из них был в руках Обито, такой маленький, гладкий. Где этому лепестку было лучше? На веточке, где много-много таких же, как он, или в ладони Обито, где он один-единственный и оттого особенный?
У реки на полукруглом мосту он увидел Рин – самую добрую и хорошую девочку в классе. Каждый раз становилось как-то необычно, если она улыбалась или они сидели за одной партой. Она держала свою маму за руку и улыбалась, о чём-то разговаривая с ней. Цвет лепестков сакуры – светло-розовый, осторожный; цвет платья, в котором была Рин, – точно такой же. И вправду, светлые и нежные тона очень-очень красивые.
Он всё смотрел и смотрел на изогнутый кверху мостик и на улыбающуюся девочку со смешными полосочками на щеках.
Мама неизвестно почему улыбнулась и обняла Обито за плечи.



***
Сейчас так хочется почувствовать свет, цвет. Да-да, именно почувствовать. Зеленый и живой – листьев, слепящий голубой – неба, и осторожный – речки, что протекает в том вишневом парке. Тепло-каштановый – волосы Рин, нагретые летними лучами, карие глаза, дарящие доброту. Как спасительно необходимо увидеть её воочию, узнавая любимые черты.
Но его глаза закрыты, обтянуты тугими слоями плотных бинтов, не пропускающих и грамма света. Одна сплошная темнота, будто бы не день на дворе, а непроглядная безлунная ночь. Черное ничего, как у слепого человека. А вообще-то, откуда знать, действительно ли у слепого с рождения всё черным-черно? Может, у таких людей как-то иначе, нежели у него с глазами, закрытыми и обтянутыми тканью?
Оба глаза то сжимала резко, то разжимала с неохотой боль. Порой он терпел режущее ощущение, терзающее радость. Сильно щипали, настолько, что Обито догадался, каково это, когда попадают соринки в глаз. Твердые, угловатые.
Он не мог просто лежать на кровати и отдыхать, как строго-настрого велела Рин. Вместо предписанного ходил, натыкаясь на стоящие предметы, бродил в пределах своей комнаты – выходить в коридоры, сады большого дома и попадаться на глаза родственникам не желал. Родители, братья и сестры списывали на неусидчивое поведение эту потребность не утерять привычный ритм жизни. Хотя и те, и он сам знали: ритм на данный момент не сохранить. Но не представляется возможным вот так лежать целыми днями! Потому что Обито начинал узнавать понемногу утрату важного, повседневного. Он скучал даже по ссорам с Какаши!
Но Рин… Не видеть Рин целую неделю было невыносимее всего. Но хотя бы никто не посмел отнять дар слышать ее спокойный голос и временами робеть и усмиряться при прикосновении ее руки к его. Тогда всё становилось не таким важным. Потом отсчитывать время до ее прихода стало одной из немногих отрад в кромешной тьме даже посреди солнечного дня. Каким-то образом, может, биоритмами, кто их знает, но получалось определять утро, день, ночь. И не по гулу голосов младших: они-то не носились, играя возле его комнаты, – покой нужен, как-никак. Мама приносила еду и устало спрашивала о самочувствии, а он преуменьшал действительное, чтобы не беспокоить, говорил: «Всё хорошо».
Какая всё же скука невообразимая!
Обито шумно вздохнул и поднялся с кровати, откинув одеяло. Легкая дремота и головокружение не помешали быстро сориентироваться. Обойдя поставленный стол с лекарствами и водой, направился к столу у окна. Ему не нужно тянуть вперед руки, нащупывая воздух, чтобы знать: занавески плотно закрыты.
- Меньше света, - говорила Рин, - чтобы зрительный нерв не перегружался.
Стол всегда захламлен всякими вещами: книги, листы с набросками-рисунками, разные поделки лежали горой. Обито протянул руку, ничего не задев и не пошатнув гору ненужных вещей, взял фотографию в рамке. С минуту задумчиво стоял у такого же, как он, зажмуренного от солнца окна, потом круто развернулся и, шустро вернувшись назад, удобно прилег на спину.
Игрушки, забытые вчера сестренкой, так и не попались под ноги, хоть и лежали прямо на пути…
Всё по-прежнему черно: ни блика, ни ряби от лучей нарядной весны, что должны приветливо заглядывать к нему.
Он вытянул руки вверх, держа фотографию над собой. И повязка как будто бы спала на нос, и ничего, по сути, если представить, не закрывает от утомленных, ослабевших глаз мир. Даже видна царапинка в углу его любимой деревянной рамки с самой любимой фотографией. Непривычно немного, но внутри разворачивается нечто новое и загадочное, как перед изучением нового, сверхважного дзюцу. Обито слышит, как в предвкушении стучит сердце, быстрее с вглядыванием во тьму – туда, где должна быть видна фотография. В черном холсте мира прорисовываются размытые детали стен, замысловатой люстры на потолке. Начало рябить в глазах. Ну, хоть что-то, кроме черного! Приглядевшись в глубины темноты стягивающей повязки, Обито наблюдает, как светящиеся зеленые и не то желтые, не то красные точки собираются из ниоткуда вместе, выстраиваются в единые линии. Практически видно рамку и смутно, очень смутно и нечетко проглядывают улыбающиеся лица. Самого себя на изображении не разглядеть ровным счетом, как и Минато-сэнсэя и этого противного, вечно мрачного Какаши. Зато Рин, стоящую между ними, такую радостную и веселую, рассмотреть удается. Обито пальцем проводит по её изображению, уголки губ приподнимаются нерешительно и немного грустно. От этого по плечам пробегает холодок. Как же хочется увидеть сейчас её, услышать и, пусть при процедурах, почувствовать на своем лице ее теплые руки и тонкие пальцы. В одиноком покое поселилось желание обнять Рин, хотя бы так же по-дружески, как обнимала она.
Комната наполняется тихой радостью и счастьем, что он таки смог ее увидеть. С повязкой на глазах… Невероятно!
Можно даже попытаться представить, как сейчас красиво в том парке с цветущими деревьями сакуры, как прекрасна Рин, стоящая и мечтательно разглядывающая само небо. Война закончится скоро, вот-вот, и в том прекрасном танце кружащихся розовых листьев Обито откроет Рин себя, произнесет слова, что так долго бережет в сердце: что любит ее больше всего на свете. Именно в парке весной, именно под танец красоты.
- Обито… - скромно, даже с извинением послышалось у двери.
Он оживился и мигом сел на кровати. В большой просторной комнате, как по щелчку, с ее приходом стало светлее, и свет этот мягче, осторожнее. Обито обрадовался самому внезапному чувству, что родилось с приходом Рин, такому трепетному и красивому, как розовый лепесток в его ладони. Стало так волнительно радостно, ведь он не видит, но точно уверен и ощущает её взгляд на себе.
- Рин! Ты пришла! - детская радость и восторг переполняют.
Широко и искренне улыбаясь, Обито прижимает фотографию к груди, как самое бесценное сокровище на момент неведения девочки, самой долгожданной. Жаль, нет возможности наблюдать за тем, как она улыбается, как отводит глаза в сторону и понижает голос, говоря, будто по секрету:
- Конечно, я пришла. Ведь обещала, - нарочито бодро подхватывает Рин. А в тоне – волнение за него, от этого еще приятнее.
Каждый звук улавливается четко и неплохо, в сущности, восполняет отсутствие зрения. Шорох ковра, стук принесенных лекарств о стол, шаги к нему, и Обито понимает, что не в силах перестать улыбаться. Ведь весь день был проведен в томительном ожидании.
- Я думала, ты спал, - шепчет еле слышно, словно и вправду разбудила. Заправляет волосы за уши… ну, предположительно. Интересно самому догадываться о ее движениях, жестах.
- Ну, Обито, - возмущенно, однако совсем беззлобно, негодует Рин, - ты снимал повязку! - утверждает без сомнений.
Увидела фотографию в руках, раз так подумала.
- Рин, - примирительно растягивает оправдательную речь он, - не снимал. Честно-честно, - в знак полного убеждения поднял руку.
- Ага, а фотографию ты с перевязанными глазами смотрел.
- Да!
Настроение становится просто прекрасным, приподнятым до неба, ярко-голубого, безоблачного, за окном. Возможность слушать мягкий голос Рин подобна весеннему солнцу в хорошую погоду.
Она зашуршала в принесенном пакете медикаментов, он слышит: наполняет шприц, постукивает пальцем, выгоняя пузырьки воздуха.
- Вообще-то, Обито, врать – некрасиво.
- А я и не вру, - не спорит жарко, лишь беспечен сейчас и рад.
Наверно поэтому она и поверила, умиротворенно улыбнулась, глядя на белые повязки, обхватывающие голову друга. Так Рин улыбается, обретая уверенность, что с друзьями будет всё хорошо. Для этой цели стала ниндзя-медиком – чтобы спасать их: сэнсэя, Какаши и Обито.
Её добрая, скромная улыбка, что преображает серую скуку, всегда внушала спокойствие и уверенность. Так хорошо и уютно, даже легкое смущение, робость, обычная в ее присутствии, дарили мягкость.
- У тебя такая красивая улыбка, Рин… - нерешительно прозвучала фраза в тихом умиротворении. Нет сомнений, что она улыбалась секунду назад, – он уверен, не ошибся.
Рин от неожиданности вскинула голову и с сильным удивлением, удвоенным непониманием возможного, глядела на сидящего. Чувствует, знает, что смотрит с легкой растерянностью. Нет ничего проще: когда удивляются, быстро втягивают воздух, делая резкий вдох. Научиться видеть, не видя, – так легко.
Как это вообще возможно: с плотно перевязанными глазами разглядеть детали? Или же просто догадался?
- Как ты?.. - не верит услышанному – проще думать, что всего лишь угадал.
- Просто почувствовал, - пояснил он. - Как иначе сказать? Ты улыбнулась, и стало теплее. Я бы хотел…
Он запнулся, пытаясь подобрать нужные слова. Как же нелегко это и назло в те моменты, когда необходимо. «Чтобы ты всегда была такой радостной», «чтобы ты улыбалась только мне»?
Обито повернул голову к окну. Когда один из органов чувств отказывает или ослабевает, остальные обостряются – это он давно знал: прочел в какой-то книге, что брал у нее. Апрель только начался, не так давно вступил в свои права. Во дворы их дома щедро лил солнечный поток, и пели птицы, лаская слух. Так тепло! Он же вынужден сидеть в комнате, пока другие наслаждаются весной.
- Чтобы ты чаще улыбалась… вот… потому что… - всё же смутился и надеялся, что в темной комнате не видно румянца на щеках.
- Хорошо, я постараюсь, - верно: у Рин и в самом деле красивая улыбка.
Она подошла ближе и движениями, к которым он так привык, осторожными, но уверенными, освободила от бинтов.
- Только не раскрывай глаза, хорошо? - всякий раз он не слушался, открывал, и боль оказывалась нестерпимой, и всякий раз удивлялся сильной реакции глаз на свет.
- Ладно… - есть в голосе проскальзывающая на полпути ложь.
- Обито! Я, между прочим, о тебе волнуюсь.
- Ну хорошо, хорошо.
Всё дело в том, что Обито очень скучал без Рин. Нет, она ведь приходила делать уколы, разговаривала с ним, но возможность взглянуть на любимые черты своими глазами, а не построенными в мыслях образами, ничем не заменить.
Кто бы мог подумать, что головные боли являлись лишь причиной осложнения со зрением. И кто бы мог предположить, что способности тринадцатилетнего ниндзя-медика будут значительно лучше, чем у взрослых врачей в госпитале, и операцию будет проводить она. Да он бы и не доверился никому другому, как не Рин.
- Рин? Ты бы смогла пересадить глаза? Ну, имею в виду операцию.
- Почему ты спрашиваешь? - насторожилась она.
- Да так.
- Смогла бы. Нейрохирургия только это, но я умею.
Точно самая талантливая, куда уж лучше, чем эти врачи из госпиталя.
Обито понял: её умения пришли с опытом. А опыт, как заключил, сравнивая с другими, – это не возраст. Это пережитые события, раненые, что удалось спасти, погибшие, ушедшие навсегда, и слезы Рин, которые стирала, пытаясь снова. За это она и нравилась: стойкий характер с добротой – за них он так любил.
Обито, следуя ее рукам, подался вперед. Повязка и белые бинты сползли. Глаза послушно закрыты, пальцы едва касаются его лица, нащупывая кожу вокруг век, скользят по вискам, направляясь к щекам. Как по льду. Замерзшая вода стекает, переплетаясь с ее пальцами. Обито боится дышать, до того волнителен момент.
- Сейчас потерпи, - вата с холодным спиртом дотронулась до горячей кожи нижнего века. Укол в этой процедуре слишком болезненный, ну, как всегда.
- Больно, - морщится он.
Она сама держит ватки, чтобы не шла кровь, не позволяет ему утруждаться даже в малом.
- Я знаю, - дотрагивается до плеча, - но хрусталик восстанавливается нормально.
Так неинтересно слушать заумные слова, но… пусть говорит, что угодно, лишь бы голос не покидал его через зашторенное окно.
- Я хочу тебя увидеть, - Обито не слушается, раскрывает глаза.
Мир для него всё время постоянно размазанный и нечеткий, с размытыми очертаниями. Никогда не видно теней между выступами на рейках у стен. Они сливаются с основной поверхностью, да и сама деревяшка видится шире обычного. Словно две-три картинки накладываются на одну общую ось. Миопия – мир сквозь стекло, искаженный мир.
Он раскрыл глаза, моментально, без задержки получая боль за такое дерзновение. Но удивленные, потому ожидающие реакции карие глаза, такого же цвета волосы на плечах и загар, коснувшийся ее кожи, стоили того. Определенно стоили. Часы тикнули два раза: две секунды, и приглушенный свет обращается болью, сам закрывает ему глаза. Он сильно зажмуривается.
- Обито! - испуганно подсаживается Рин ближе, рефлекторно накрывая ладонью его глаза.
Нет света, нет красок – боль отходит, потеряв подпитку. Значит, в самом деле, зрительный нерв перенапряжен пока. А ладонь Рин такая теплая, весной окружила его. Это медицинское дзюцу или что?
- Я же говорила! Какой ты непослушный! Неужели ты боишься забыть, как выглядит комната?
Причина в ней, он не боится забыть: забыть, как выглядит Рин, невозможно. Никогда не утеряет ее образ из памяти.
- Нет, - устало качает он головой, поднимая, как спасение, обе руки, накрывает пальцы Рин, что лежат на усталых глазах. Как же не хочется, чтобы она убирала своей ладони, еще немного, хотя бы пару мгновений пусть не отрывает заботливое тепло.
- Я просто так скучал не видеть тебя, - звучит нелепо, но какая, в сущности, разница.
Она смиряется кротким ответом, перестает ворчать и понимающе улыбается. Вокруг черно и тепло, все глазные нервы отдыхает, но сияние улыбки Рин не доставляет боли, нежели солнечный свет. Получается, живительное солнце не так важно, как необходимая мягкость, ее присутствие.
- Ты снова улыбаешься, - Обито приятно осязать на лице счастье.
- Как ты узнаешь? - Рин обнимает и облокачивается щекой о его плечо.
- Я чувствую тебя. Как-нибудь научу.
А апрель за окном, щурясь от солнца, смеется.



@темы: редкие пейринги, лист, гет, авторский, romance, drama